killed themselves?
i wonder  considering most
                                   of these "peoms

they  like me wrote of alcohol  putting
objects in anus & this(his precedes
   allen ginsberg's sphincter by a year  so

   what?
heartbreak  bumming it around somewhere
& hobohemian exoticism
           of bar & madhouse

                       do they do it for
           join the ranks of? how banal
           he's dead  is

                 paul celan up floating in the seine &
                 mayakovski strokes his temple with
              a gun & plath

cooks breakfast
    how can i love the masters who hate life?
    are they my masters?

           i will not worship at the feet
       who cut & ran &
       call to their lines hipster ingénu or

    some days the five inch & half  gash on
my forearm
(for all the talk  makes difficult

           to type
       & that's how know for sure that I
       am not a poet

    thank god

piss stains on tan pants
are unavoidable

the sign is given
the annunciator plays
the first four notes of
das horst wessel lied

moving over low shaggy clouds
i heave and flow tragic indecision
i am a dragon/i am a kite
arrowhead made by obsidian


pastiche = paste shit
social psychology explains the holocaust
a fifth column for mubarak holdovers
wieczny skup palet

nosebleed at 30,000 ft.
watercolour on silk
a pattern of endless leaves
(oh. you're almost wearing me


my cock hardens
i think: jacob's ladder
lizards of the levant
photocopier codes

in march i tin apricots
& jeans (change comes from the chain
i watch the translated vase
all beauty and blue glaze

handles and spouts
littéralement the tip of rain

трое белых ждут терпеливо в очереди
меня отводят в сторону
сажают за стол

что привезли в этом списке
говорят мне на ломаном английском
а я на ломаном японском отвечаю

одежда шампунь апарель-фото
вдруг чиновника морда сучья
книги мои в рюкзаке замечает


тупо смотрит страж власти на стихи камингса
и видя женской груди рисунок
говорит мне а енто вон тут чаго
что за пошлость в сумку засунули

мой упакованный мир перевёрнут
(почему пуста бутыль лекарств
я—априорный рецидивист
(почему русский с канадским паспортом

но не найдено криминальных данных
ни марихуаны ни кокаина
укладывая барахло тленное
я сучкам в синем утверждаю—невинен


боку ва ии хито дес говорю
вопрошаю као ва варуй дес ка
а он мне удивлённо так джоббу дес
как будто невинен в блеске сапога

если тебе сучара это просто работа
то ты б не только гайджинов обыскивал
мне теперь не до твоего смол-тока
о японском пиве заискивающего

дура лекс, что сказать, но без улик
вышел я (мысленно отдав фашистам зиг хайль
а на улице линейка такси
и город и тёмная даль

This is an excerpt from Maud (II.v) by Alfred Lord Tennyson that my father and I translated together. (My father has been translating StarMan by Sara Douglass—who used the excerpt as an epigraph to her book.)

I should add that I am quite stumped by lines 291-292 ("Not that gray old wolf, for he came not back / From the wilderness, full of wolves, where he used to lie"). The last phrase is beautifully overdetermined, and I cannot for the life of me decide whether I should translate "where he used to lie" as "где он обычно лгал" or as "где он обычно покоился," although I am currently leaning towards the latter.

Ничего, кроме идиотской скороговорки!
Потому что пророчество данное в старину
И непонятое позже,
Свершилось, как было предсказано;
Не позволило любому думать об общем благе
Было лепетом просто для лепета.
Потому что я никогда не шептал о личных делах
В пределах слышимости кота иль мыши,
Нет, не себе, в чулане, один,
Но я слышал его крикнутым с высот домов;
Всё стало известно.
Кто сказал ему что мы были там?

Не тот серый волк-старик, потому что он не вернулся
Из диких мест, полных волков, где он обычно покоился;
Он собрал кости чтобы щёлкал их его обросший щенок;
А теперь, сломай их сам, и вой, и умирай.

Ultimately, I could not abide by this rather literal translation, so I have rewritten the two stanzas completely in order to replicate Tennyson's somewhat unusual rhyme scheme (ABCBCADEFEFG / HIHI) into Russian. The result, I think, conveys the original sense of the excerpt a lot more lyrically (although, needless to say, I took a few minor liberties with some of the original phrasing). My father was not entirely happy with the fifth line, so I proposed "Не позволило думать об общем благе тоже" as an alternative.

Ничего, кроме тупого бормотания!
Потому что пророчество данное в древности
И непонятое позже,
Свершилось, как было предсказано прежде;
Не позволило думать о чужом благе тоже,
Было просто лепетом ради лепетания.
Потому что я никогда не шептал о личных делах
В пределах слышимости кота иль мыши,
Нет, не себе одному, в чулане тесном,
Но я его крикнутым с высот домов слышал;
Всё стало известно.
Кто сказал ему что мы были там?

Не тот серый волк-старик, что не вернулся
Из мест полных волков, где он покоился—дикий край!
Он собрал кости чтобы в них его обросший щенок вгрызся;
А теперь, сам грызи их, и вой, и умирай.

On the freezing-cold ground stands a city quite great.
There burn all the streetlights, and the cars honk and blare.
And the night o'er the town, and the moon o'er the night,
And the moon tonight is blood-drop-red bright.

A house there stands, lights are on,
Out the window the morrow.
So then whence did it come, my sorrow?
And, seems, I'm well and alive,
And, seems, no reason to grieve.
So then whence did it come, my sorrow?

And around all is grace—can't make out the damn place,
And around all is pretty—visibility's shitty.
And everyone shouts "Hurrah!”
And everyone runs headlong,
And above all this mess breaks a new day anon.

A house there stands, lights are on,
Out the window the morrow.
So then whence did it come, my sorrow?
And, seems, I'm well and alive,
And, seems, no reason to grieve.
So then whence did it come, my sorrow?

when i was little
I used to pee my bed
my parents tried everything

put plastic sheeting
under my sheets
promised me

cassette tape
red firetruck  money
sure  it was quite

embarrassing when I'd
wake up in kindergarten
or at home  all moist


but then
after the snickers and laughs
i'd become inured

to the little
phallic betrayal
the sweet warm stench

rapidly drying
into a sticky
cold


now I don't piss the bed
but every once in a while
i remember the freedom

of urethral release
how unlike everyone else
i could do anything

sure  I could
still whip it out
show the bushes who's boss

and I may  for now
i look forward to my
inevitable incontinence

As coincidence has it, I had also written a poem on a similar subject in 1999—"Verhandlungsangebot zur Tyrannei"—a poem that dealt with similar issues and feelings.

Pathetic dance macabre
They danced on precipice
Where god’s prayer
Only an empty echo was

Danced to Satan’s beat
Believing in "Arbeit macht frei"
Measured hours with cyclones
And the walls went lame

When the little god died
From his poison
They did not know where lies
The boundary, where evil ends
And where it begins

When the planks
The wretched conductor scratched
They saw that he was a very bad
Father

Since then there rests the stamp of hate
Upon the name
adolf

Żałosny dance macabre
Tańczyli na przepaści
Gdzie boska modlitwa
Tylko pustym echem była

Tańczyli w rytm szatana
W „arbeit macht frei” wierząc
Odmierzali godziny cyklonem
I ściany stały się kalekami

Kiedy bożek zginął
Od swej trucizny
Nie wiedzieli, gdzie istnieje
Granica, gdzie się zło kończy

A gdzie zaczyna
Kiedy skrobał deski
Dyrygent żałosny
Zrozumieli, że był bardzo złym
Ojcem

Odtąd widnieje pieczęć nienawiści
Nad imieniem
adolf

After a long wait in an airport line,
By no intention of my own design
I ended up within a queue that formed
Towards a negro: surly, uniformed.
I sensed then ill-foreboding vapours,
But smiled, stepped forward, handed him my papers.
As if to imitate the old man's wrath,
A strong electric spark had crossed our path.
Displeased, the brooding negro had inquired:
"Which part of the United States desired?"
In turn, I had to him explained that I
Had Europe as my ultimate design.
The negro, disappointed by and by,
By the great clarity of my reply
Abandoned then all claim to pleasance
Inquiring the purpose of my presence.
Although the man had me bewildered much,
I exercised the very lightest touch.
To this man, of all common sense bereft,
I said "I live in Calgary," and left.

And then, a flight (with great discomfort wrought)
That fell in Houston’s stifling plains and not
In hateful Frankfurt, as I often wished,
When I had for my airplane tickets fished,
For, in the case of aerial upheavals,
I often choose the lesser of the evils.
In this case, just as any map can prove,
The current circumstance did further move
Me far away from my established goal.
No matter—beer and food (more beer!) and soul—
Inherent in all travel dialogue
Did match me with a matchless demagogue,
A man of Louisiana (so he claimed),
Who had with great bravado then proclaimed:
He hated government, adored his sons;
He loathed all foreigners and loved his guns.
I had great interest in the man had feigned,
Although, by then, my patience was quite strained.
And thus, polite, well-mannered, civil, straight,
I drank my beer and headed for the gate.